«МОЖЕТ, ПРОСТО ТЕПЛА ТВОЕМУ СЕРДЕЧКУ НАДО...»

Ее назвали по-спортивному - «абсолютным рекордсменом», имея в виду невероятное количество сольных концертов, данных за последние годы. В сборнике «Знаменитые барды России» Галину Хомчик почтили соответствующим заглавным титулом барда (или, как говорит ироничный Юль Черсаныч Ким, «бардессы») – это при нынешних-то свирепых разборках на тему, кто по прошествии веков имеет право так именоваться, да при категоричной резолюции большинства: исключительно творящие! То есть, коль ты не пишешь сама ни стихов, ни музыки, вроде как отойди в сторонку, будь скромней...
 
А она, в споры особо не втягиваясь, но и в сторонку не торопясь, концертирует по белу свету – при этом поет не только классические и неоклассические бардовские песни, но и многое другое, и этому хорошему и разному на дисках вовсе не тесно. Тоска  пронзительной «Лучины», старая добрая «Калитка», страстная «Беса ме мучо», знаменитая гершвинская «Колыбельная» (исполняемая неожиданно для ее привычного тембра низким, грудным голосом) с той же грустной анчаровской «Кап-кап» или насмешливой матвеевской «Дельфинией» вовсе не смешиваются – чередуются... И традиционному облику «каэспешной» девушки с гитарой у костерка (если не штормовочка, то уж черная водолазочка тут – атрибут непременный...) Галя вроде как противоречит в своих романтичных нарядах. Но гастроли по городам, весям, странам и континентам продолжаются – значит, есть востребованность, значит, слушатель не ощущает дисгармонии с ожидаемым.
В Америку Галина Хомчик приезжает уже в седьмой раз, первые три были в качестве работника московского телевидения: она создавала и координировала знаменитые когда-то телемосты (я догадываюсь, какой перл советской тети, прозвучавший в эфире, вы немедленно вспомнили...). Сейчас в США предстоят очередные гастроли, с сольными концертами - впервые. География обширная, времени нет – к счастью, не так чтоб совсем.
...Мы встречаемся на холоде и ветру, спешим укрыться от неласкового февраля за стенами манхэттенской кафешки – и, прихлебывая горячее, спонтанно начинаем толковать о той самой скромности...
-Что не гложет - так это тщеславие, - говорит Галя, улыбаясь не менее симпатично, чем с обложек своих дисков,  но чуть устало: шарик наш все-таки не совсем мал для передвижений. - Званием того, кем на деле являюсь, я вполне утешена – но странно, что иные бранятся и считают исполнителя чуть ли не паразитом на здоровом организме авторской песни. Как же быть, если иной пишущий петь не умеет, слушать его тяжело? И что делать с печалью по автору умершему – в архив памяти его, дальше кассеты или диска «не пущать»?
Благо то, что не все и не всегда придерживались жесткого бескомпромиссного мнения. В свое время, ставшее и ее собственным,  Виктор Берковский, Дмитрий Сухарев, Сергей Никитин, Александр Городницкий, Вадим Егоров  буквально таскали светловолосую певчую русалочку на свои концерты, включали в программы. Как-то раз она в хорошую минуту спросила Дмитрия Антоновича Сухарева: за что, собственно, честь?  Он даже глаза раскрыл от удивления: « Да как можно не считать тебя нашей, если любая чужая песня для тебя - своя?» И добавил сокровенное слово, за которое иные добрые люди срока отматывали: «Ин-то-на-ция...»
Никаких коммерческих проектов тогда в помине не было, чисто пушкинские «любовь и дружество» вполне заменяли пиарщиков и «раскрутку»... 
- А с чего вообще начались «этапы большого пути»?
- С моряка, который слишком долго плавал...
В свои четыре года, когда о будущей карьере говорить было чуть рановато, она подала серьезную заявку на творчество, с удивительной точностью воспроизводя сложный мелодический и ритмический рисунки лихой джазовой песенки из «Человека-амфибии». Восторгу и профессиональному беспокойству соседки по лестничной клетке, преподавательницы училища имени Гнесиных, предела не было: «У девочки абсолютный слух, ей надо заниматься, берусь!» Совету вняли, школа-семилетка по классу фортепиано была героически окончена, но дальше дело не пошло – а вот гитара повлекла: хоть на трех аккордах, да петь в компаниях! Что петь, вопроса не составляло: конечно, Окуджаву, Высоцкого, Визбора, Якушеву – их так любит мама, заядлая туристка. А еще – роскошных французских шансонье, записи которых папа в изобилии приносит со своей работы на радио... Такой вот бэкграунд, как говорят у нас. Год семьдесят шестой – первое публичное выступление на школьном вечере у подруги. Еще через два года – участие в первом туре конкурса авторской песни, благополучно прикрытого властями до тура второго. А через пять лет – Московский фестиваль авторской песни, где Галя, уже почти бывалый человек, вдохновенно спела «Почтальонку» - но допев, все-таки обмерла от робости: в председателях жюри – сам Никитин, а она его невольно, но явно копировала - ой... Однако страхи оказались напрасными: в тот раз было получено звание лауреата. Сам же Сергей Никитин – безусловно, расслышавший заимствованную манеру молоденькой исполнительницы, но и сумевший оценить смелость живой крепнущей души, - по сию пору остается для Галины эталоном музыкального вкуса и исполнительского мастерства.
- И не предъявил тогда претензий – дескать, повтор?
- Абсолютно нет!  Вот Татьяна подошла – но не с язвительной критикой, а с  доброжелательными и вполне существенными замечаниями. Искренняя дорожелательность к собрату – вещь в искусстве нечастая, тем дороже ценится. Когда сегодня приходится сталкиваться с существами напористыми, сделавшими на сцене еще мало, но бегущими по трупам очень резво, становится грустно - остается разводить руками: ну, не драться же... Ну, захотела пронырливая исполнительница, продержав устроителей в неведении, спеть в сборном концерте именно то, что собиралась я – ладно, пусть ее, а вот повторю-ка про себя чудные стихи Оли Качановой: «А в ледоход нужна отвага/,. Но я шепчу себе слова:/ «Что б ни стряслось со мной – ни шагу/ Я не ступлю по головам». Возвращаясь к взаимоотношениям с достойными собратьями: «претензии» Никитиных – моя певческая школа, которой горжусь.
- Говоря о школе, трудно не говорить о поисках границ жанра бардовской песни, которые спустя полвека после рождения феномена утихать не думают. Споры вокруг основ яростны: одни стоят за простоту исполнительской манеры - другие создают театры песни, одни доказывают, что Окуджаве и Визбору трех аккордов хватало - другие возражают: простая гитара не убеждает, песня без аранжировки может звучать разве что у костра, но никак не в записи и не на концерте...
- Театр песни – замечательно, я – за любой эксперимент, лишь бы соблюдался музыкальный вкус. Аранжировка – вещь в настоящее время совершенно необходимая, иначе жанр просто умрет. Я знаю, что многие, услышав несколько инструментов, начинают ужасаться: ах, это ни в коем случае не наше, не авторская песня! Но молодые уши привыкли к полифонии: поставь моему сыну и его приятелям-тинэйджерам того же Кукина в сопровождении его собственной расстроенной гитары – все скиснут сразу. А в приличной музыкальной обработке это затронет, и невольно начнут слушаться слова, и на уровне подсознания начнется приобщение к настоящей поэзии. Вполне возможно, что потом, уже не кривясь, новый слушатель будет воспринимать эти песни под три аккорда: душа-то проснулась. На диске «Знакомая романтика» я записала с группой «Гроссмейстер» вещи просто древние: «Ты мое дыхание» Ады Якушевой, «Осень» Ирины Левинзон,  «Аэропорты девятнадцатого века» Городницкого. И что же? Левинзон просто счастлива от того, как по-новому зазвучало старое, и Городницкому понравилось... 
- Насчет Городницкого сомнений нет - а насколько вообще востребовано то, что Вы делаете, на территории страны, которую мы покинули?
- На фоне всеобщего оскудения, обнищания и убожества потребность в песне – гигантская. Эфир забит попсой, совершенно дебильными музыкальными группами, тексты песен у них – полная смысловая бессмыслица, извините за тавтологию. Как бы в противовес на телеканале «Культура» у нас идет замечательная передача «Культурная революция». Потрясающий ведущий Михаил Швыдкой как-то пригласил на нее Никиту Богословского – идеально свежего и такого же гениального, как всегда. Со своим обычным непроницаемым лицом Богословский рассказал историю о том, как приятель пригласил его к себе на работу в психиатрическую клинику, чтобы показать рисунки больных. Никита Владимирович увидел и заключил: «Это – словесное выражение того, что несет попса...»  Как говорится, ни убавить ни прибавить. Пищи для ума нет, люди с нормальными ценностями духовно голодают – и каким-то образом находят деньги, чтоб купить билет на те же «Песни нашего века». Успех этого проекта – небывалый: ездим с программой по всем городам России – а заявки продолжают поступать, и обиженные есть: «А вот к нам еще не заглянули!»  Вроде поется всем известное, но даже наивное «Люди идут по свету» компенсирует дефицит живого, энергия сопереживания отогревает. 
- А из каких россыпей – или «сора» - Вы отбираете собственные программы?
- «Сор» – слово правильное: отбираю из безумного количества присланных или принесенных дисков, буквально выцарапывая по две-три песни. Отбираю субъективно и интуитивно – то, что зацепило. Но это не значит, что каждая понравившаяся песня войдет в репертуар: иногда начинаешь пропевать и слышишь, что это не так интересно, как вначале казалось. Любимые авторы, помимо патриархов – Вера Матвеева, Елена Казанцева, Елена Фролова, Елена Решетняк, Ольга Качанова, Александр Иванов...
- Как появился в репертуаре «Белый вальс» Высоцкого? 
- Его подарила мне мама Владимира Семеновича на одном из концертов, посвященных его памяти. Это была пленка с записями черновиков, он сам напевает фрагменты и говорит: «Ну, может быть так - или вот такой вариант...». Нина Максимовна сказала: «Володя писал для Марины...» 
- Меня в Вашем исполнении поразила жесткая, почти взрывная динамика: это «и бережно держа, и бешено кружа...» - уже не танцевальный зал, это из песен и плясок смерти. Баритон самого Владимира Семеновича кажется в этой балладе нежней и трепетней. Это не негативная оценка, боже избави, просто впечатление...    
- Правда, жестко? Мне не казалось – ну, вероятно, таков парадокс женского восприятия...
- Поймаю на слове, которое присутствует в названии одного из Ваших дисков: «По-женски о вечном». Прилагательное «женская» применительно к поэзии всегда ассоциировалось с некой заниженной планкой, несмотря на великие имена: дескать, ну, и и у них получается.... Не чудится ли Вам в выбранном названии некая, что ли, просьба  о снисхождении?  
- По-женски – не значит эстетически плохо, не обязательно по-бабски: это более нежное и глубокое проникновение в душу и суть. А вечное – сама суть: добро, зло, страдания, прощение. Философия, душа... 
-Двадцать концертов в месяц – нагрузочка будь здоров. Как-то душа чувствует себя после этого?
- Нагрузка действительно гигантская – на связки. Но ведь каждое выступление – праздник и радость, это как сказать стоящему рядом: «Посмотри, какая красота!»  Судьба вообще отнеслась ко мне по-доброму: когда работы на телевидении был непочатый край, выпадало так, попевать иногда. А когда телевидение развалилось – тут-то и возникла гигантская потребность в песнях.
-Вы в Америке уже седьмой раз – за это время образ американского слушателя вероятно, сформировался...
-Американский слушатель – это наш иммигрант, которого я все еще пытаюсь определить до конца – и боюсь больше, чем родного. Все лучшее рвется сюда, вы здесь более образованы, более наслушаны. Здесь невероятное количество поющих - там больше тех, кто только знакомится. Впрочем, соответствовать надо везде.
Вот опять вынырнули на холод - зато простились тепло. И пошла она, полетела – соответствовать.

Интервью вела Бэла ГЕРШГОРИН