«ЭТО ЖИЗНИ НЕОТСНЯТОЕ КИНО...»

Густая, ой густая толпа штурмовала в тот вечер «Миллениум» - чего и удивляться, если туда пожаловали сами до задыхания обожаемые массами Анжелика Варум и Леонид Агутин! А в это же время буквально рядом, в маленькой «синагожке» на пятнадцатом Брайтоне - этой стойкой обители альтернативной культуры, стояла  милая гостья с гитарой и благодарила зрителей за предпочтение, не позволившее им конформистски примкнуть к большинству через дорогу.
       
Московский автор и исполнитель Наталья Дудкина уже купила все страны света, в которых побывала, своим неповторимым обаянием: стихами – божественно грустными и ироничными, элегичными и элегантными, ангельским своим голосом и загадочным ореолом хрупкой барышни, не убоявшейся в свое время приобрести страшную мужскую специальность инженера по сварке в МВТУ имени Баумана. Поработав  ради «верного куска хлеба», честно и трудно, специалистом по электроснабжению в Забайкалье, через двадцать лет ожидания своего часа она окончила факультет психологии МГУ, дабы перейти в желанную ипостась психотерапевта. Новая стезя оказалась едва ли легче прежней – к Дудкиной потянулся народ, главным образом подруги, отныне предварявшие все беседы словами: «Натусик, тебе как психологу будет дико интересно...» - далее следовало изложение склок и свар разного масштаба. Человек надорвался лечить по телефону – но, к счастью, при попытке настраивания врачевателем таких тонких инструментов, как совесть и самодисциплина, часть неуемных отсеялась. А песням -  ее песням в этой жизни ни сварка, ни свары не помешали.    
Наташа  была на предыдущем американском слете «Хорошо жить на Востоке!» полгода назад – и кто сидел у костра, где она пела, к другому уже не торопился. С тех пор сведущая часть побережья четко усвоила, что «нехороших людей съели злобные серые волки» и затвердило  восхитительную истину: «Победителей не судят, победил – так отвяжись...» 
	Мне, что называется, загодя запродали некоторые подробности Наташиного бытия – и я собралась для затравки блеснуть в определенном контексте именно этой фразочкой: «Вам как психологу, конечно, будет интересно...» - но, не успев произнести, вздрогнула от затрудненного покашливания гостьи и воззрилась на ее руку в шине: «Что это с вами?» Оказалось, сущие мелочи:  кашель – последствия жуткого гриппа, наложившегося на связки, без того иссушенные кислородной маской (в самолете «Москва – Вашингтон», в котором она летела к нам в Новый свет, произошла всего лишь разгерметизация...) Это не первое небесное  приключение: восемь лет назад ее самолет,  летящий из Лондона, попал в пару воздушных ям ощутимой запомнившейся глубины... А поврежденная рука – результат совсем недавнего падения со сцены в Сан-Франциско именно в тот момент, когда так хотелось сказать публике что-то в высшей степени душевное...
Из ее жизнерадостного рассказа, включающего откровения о «наследственно-склеротических явлениях» и «повышенной американской травматичности»  мы, зрители, уже узнали, а вам, читателям, несомненно, будет интересно узнать, как после такой одиссеи человек продолжает летать и петь...
  	- Храбрая Вы?
- Кто бы меня спрашивал...
Песни, которая она героически принесла нам на крыле, начали рождаться достаточно давно, когда автору было лет двенадцать. Интеллигентные родители, как водилось, читали ребенку великое множество стихов. В доме постоянно звучала и музыка: из классики – Бах, причем чаще всего камерный, а также Телеман, казавшийся милым и отнюдь не примитивным. Из эстрадных певиц более других ложились на душу Лариса Мондрус и Галина Ненашева. Слушала Наташа  и Окуджаву – но поначалу не самого, а в исполнении почему-то Марии Пахоменко. Лет в семнадцать пришла в клуб авторской песни родной Калуги,  окунулась в бардовскую классику: Городницкий, Туриянский, Анчаров, Луферов – без различия возрастов и пролегших эпох. Наташе повезло: к ее музыкально-поэтическим опытам были терпимы и добры. Потом – первые фестивали, первая награда за лучший дебют – и трезвое понимание: для продолжения творчества скопление народу нужно менее всего. С тех пор она так и не жалует своим присутствием большие мероприятия, предпочитая общество любимых и близких людей.
-Но Вас, вероятно, уже приглашают в жюри?
- Приглашают. Отказываюсь, не люблю. Принципиально не «тусуюсь», не обозначаю себя каким-то особым образом - просто пишу. И духа соревновательности не люблю. 
Она поет – и открываются тайны парижские с бесхитростным «лифтом на приколе» (страшно восхитившим молодых друзей дочери: «Классно написали, теть Наташ: «На приколе!»). И возвращаются, словно всплывая со дна колодца,  тайны детства, Калуги – маленького Константинополя, где Гоголь сжег в свое горькое время второй том «Мертвых душ», а через век с кусочком багроволицый сосед автора дядя Вася открыл себе и миру караоке... Там через стенку дико и абсолютно вопреки своей фамилии скандалили Тихомировы – а через четверть века на концерте Натальи Дудкиной в Филадельфии сидящие в зале сестры Алка и Милка захохочут над совпадением своих имен с далеко не смешным песенным сюжетцем... А вот и двор-колодец в Москве – сериалы не нужны: страсти кипят, хотя любовь порой отсутствует, присутствует исключительно сантехник. «У соседки все в порядке – и квартира, и манто...» - и тут же тревога, затаенность, как дыхание над шестиэтажной высотой: «В соседнем доме моет женщина окно...» Интонационная точность, гармония чудно окрашенного голоса, гитары, облика, в котором все - шарм, обаяние, нежноликое кокетство, но не на уровне поджимания губок и оттпыривания пальчика – ее царственности это ни к чему! – а на уровне полета над распаренной земной корой: « В синем платье от дома моделей Конькова, в полдень, летом, в жару, в ожидании счастья...» Она поет – наши души выделывают круги под потолком. 
 	В предисловии к диску Натальи Дудкиной «У хороших людей» московский журналист и автор Нателла Болтянская написала: «И снова об интонации. Она - интимна. Так разговаривают с любовником. С любовником, которого очень любят». Я, признаться, споткнулась на этом сравнении – не то чтоб от неловкости, просто усомнившись в его точности. Наташа тоже помедлила, словно выверяя, насколько необходима подобная семантическая суженность:
	- С любимым человеком – так вернее... 
- Образ любимого человека, чувство к которому жить не дает, но без которого ( и любимого, и чувства)  жить нельзя в принципе – тема почти всех Ваших песен. Но, похоже,  житейская истина «он на свете не один» из почти уже народной песни про доктора Олю Соколову врачует не всегда...
 - Что сказать... Я больше счастлива, чем нет. Но плакать приходится. Терять и плакать, а как же... Помните, у Стругацких: если долго не плакать, будет очень грязно. Диск «Танго для ангела» - история драмы отнюдь не выдуманной. Но это не только слезы о покинувшей любви, навалившейся разлуке. Песня «Не оставляй меня одну» - посвящение бабушке Ане,  до конца дней своих хранившей любовь к погибшему под Сталинградом деду. Потом жизнь сведет с женщиной Таней, потерявшей мужа в авикатастрофе и попросившей: «Отдай мне эту песню!» Отдаю. И понимаю, что ни одна твоя личная беда не уникальна. 
- Между тем, глядя на Вас, не могу отделаться от наивной мысли о божественном вымысле в творчестве: в жизни-то у Прекрасной Дамы просто обязано быть все хорошо! 
 	- Во многом верно,  я не обижена. У меня хорошая семья, безумно любимая дочь,  я не бедна и осознаю, что имею возможность жить прилично, ходить на интересные спектакли и концерты в то время, когда иным людям живется очень круто. Так было не всегда, приходилось работать для прокорма, работать по-настоящему – тем более благодарности судьбе испытываешь сейчас.  
- Считается, однако, что благополучие житейское непременно мешает  настоящему творчеству. Вероятно, чердак Шуберта – общее место, и тем не менее...
	- «Талант должен быть голодным...» Интересно, решился бы кто спросить у того же Ростроповича, как ему не стыдно быть состоятельным...  Почему – должен, кому – должен? Талант и так настолько измучен, так все болит внутри, как ни у кого другого – так пусть бы хоть ел! Все равно он продолжает жить нервами наружу – как живут мои  коллеги по цеху Михаил Щербаков, Елена Фролова...
	- Ваше посвящение Михаилу Щербакову меня потрясло – тем более, что он стоял на той же сцене буквально за четыре дня до Вас. Приблизившийся образ знакомого по кассетам и дискам одинокого стареющего мальчика, одинокой души во вселенской тьме, живущей «меж рифмой и размером»:  

Крысолов с печальной флейтой, продавец кривых зеркал.
Жизнь чем дольше, тем короче: берег, лодочник, река...
С высоты ушедших дней свет любви еще бездонней,
Глубже линии ладони, где написано о ней...

	- Господи, сколько печали... Вы с Михаилом друзья? 
	- Может показаться странным, но – нет. То есть общались раньше, в молодости, теперь просто не случается. Вот по телефону недавно беседовали, не больше. Для меня он именно «возлюбленный поэт», творчество которого ценю очень высоко.
	- Поговорим о любви иной. «Постсоветский вальсок» - о ваших украинских тетках, сестрах отца, о «родстве всесоюзной породы»...
 	- Именно об этом – и ни о чем другом. Это признание в любви не к власти, а  к своему детству, к стране,  по которой можно было ездить, не заботясь о визе. К  потерянным людям, наконец... 
	-Я верю, верю - именно потому, что люди заселяют ваши песни плотно, как коммунальные квартиры. Причем люди разные – далеко не все утонченные, сподобившиеся вкусить от мировых духовных богатств.
	- Думаю, что по части потребления духовных богатств мы в России вышли сейчас на усредненный мировой уровень. До этого читали просто ненормально много – не было видео, множества телеканалов, кроме того, нужен был «убег в свободу». Конечно, когда приходится  сталкиваться с открытым невежеством, это огорчает. 
- Удается ли при этом сохранить соответствующую дистанцию?
  	- Человек или контактен - или нагл, или деликатен - или фамильярен. Дистанция – состояние внутренее: ты либо умеешь ее держать, либо нет. 
 Но зачастую речь идет не о противостоянии воинственной дремучести, а лишь о том, что у кого-то просто не было случая познакомиться с тем или иным культурным явлением. Возьмем слеты и фестивали КСП:  да на них половина, если не более, народу никогда не думала об авторской песне! Идеальная публика, внимательно слушающая стихи на уровне высокого восприятия, а не поверхностного потребления – это элита. Существует? Слава богу. Но именно ради реального большинства, которое не презираю, я приняла критический огонь на себя, начав выступать на радио «Шансон». Его можно ругать сколько угодно, но тьма народу, посредством его приобщившаяся к любимому жанру – не ерунда. 
	 
...Спрессованное время суток не расщедрится и не замедлит ход, после душевных полуночных посиделок нас резво разнесет по разные стороны огромного Нью-Йорка. А на следующее утро немедленно захочется поставить ее диск – и послушать затворившись, отгородившись наушниками от наваливающегося дня с его неизбежной мельтешней и суетой.
«Ангел мой, ужели ты ко мне?» 
К тебе, к тебе, приглушенно плачущая милая – во хмелю, в венце всех божественных проявлений своих! И еще поплачешь, не сомневайся...  Но именно к нему, душемотателю – это молитвенное обращение-шепот, точное эхо тютчевского «Ангел мой, ты видишь ли меня?» Поскольку любовь – если, дай бог, не убьет с налету или чуть погодя – все-таки остается единым сокровенным смыслом всего живого. При этом разительная разница прообразов мало меняет саднящую суть. 
«А мне просто повезло: умею писать о любви рифмованные строчки», - вспомнила я Наташу и то, как эта обезоруживающая «неслыханнная простота» отменила все дальнейшие вопросы, оставляя лишь один:
- Мы уже выяснили, что талант, так и быть, не обязан быть голодным. Но уж любовь-то несчастной?
- Как бы хотелось счастья для всех Оль Соколовых, как бы не хотелось, чтобы человек проходил сквозь мучения. Увы, несбыточно... Но любое несчастье закаляет, делает мудрее. Движет.  

Ну, изболевшиеся,  примите к обнадеживающему  сведению.

Бэла ГЕРШГОРИН